lab

ты.я.Бог.

Можно я буду лучше того, что я от себя же ожидаю?

Можно мне быть счастливым тогда, когда я действительно счастлив и можно меня пропустят, пожалуйста, посторонитесь, там мое спокойствие…

Можно я буду верить в бога сильнее, чем мне кажется, что он верит в меня?

Можно я буду всегда улыбаться и не буду меланхоличен на сюжеты снов?

Можно            все будет просто хорошо?

Можно я откажусь от метафор, перевоплощений и сценарных изысков в угоду чувственной правдивости?

Можно я набросаю вопросов… и удалюсь?

            Можно меня будут все читать, но вычитывать только те, кто понимает?

Можно я отвлекусь и подпишу карандашом любимой диск с шопеновскими ноктюрнами?

Можно все останется как есть и улучшится только в лучшую сторону?

            Можно я буду просить прощения завариванием в кувшине чая и письмом из «ниоткуда» в «никуда»?

            Можно я буду думать, думать, думать, постоянно думать и работать так, чтобы моя мысль была самой быстрой?

            Можно я буду кричать тогда, когда все кричат? Потому что когда все молчат, а я кричу, то меня слышат опыть-таки все, а когда я ору и задыхаюсь, когда все орут и задыхаются, меня услышат только те, кто меня очень любят…

            Можно я буду мальчиком с мужским неуклончивым и прямолинейным характером?

            Можно мне жить «не зря»?

            Можно я прочитаю по временным рядам тенденцию постоянного тренда моей любви на увеличение?

Можно я буду водить дружбу с блокнотом и гордится своей стойкостью оловянного солдатика?

Можно я не буду разочаровываться, а главное, никого и никогда из любящих меня не разочарую?

Можно я буду лучшим отцом и самым лучшим сказочником?

Можно я буду краток и никогда не буду произносящим тяжелые вещи человеком с громким голосом?

Можно ты будешь улыбаться, а я буду фотографировать со вспышкой, где вспышкой будет моя улыбка?

Можно мой мир будет Богом и я буду Богом моего божественного мира? Можно с богом мы будем в наипростейшей иерархической связи?

Можно я не буду кричать малышом: «Я больше так не буду»?

Можно я буду об одном и том же и одними и теми же словами? Но все равно не  будет ничего важнее мелочей…

Можно я буду сыном с большой буквы и отцом с большой буквы, и ты будешь для меня сыном с большой буквы и вырастишь сам в отца Большой буквы…?

Можно, чтобы было так, что ты не зря прочел мой текст, мой Бог?

Можно в моей сумке метафор снова будет доска с шахматами? И я снова начну с начала, а о моей партии можно будет сказать: Начинают белые и выигрывают…?

Можно мой указательный палец будет болеть от чересчур сильного и длительного нажима на перьевую ручку?

Можно я увижу сюжет где-нибудь «там», а «тут» будет «чувствующий человек тонкого настроения»… и не расстроенный. Нас же трое!

Можно двусмысленно?

Можно: Бог – это лучшее мое произведение искусства
lab

Долгое чтение книги.

Завоевывая свою супругу, я медленно читал толстую книгу. Не постоянно, не время от времени, а только тогда, когда чувствовал, что схожу с ума от тоски по ней. Вот, я жду ее на очередном первом свидании, теребя маленький букетик, и понимаю, что моя милая задерживается. Достаю из сумки эту самую книгу, секунда уходит на вспоминание последней прочитанной страницы – я специально не держал в ней закладок… Вроде и не читанная книга с виду. И вот, в тоске ожидания я пробегаю глазами пару абзацев. Потом, чтобы не быть застигнутым за чтением 400 страниц фолианта, я захлопываю книгу и убирал в сумку… Или вот, очередной поход в кино, и по дороге в транспорте – снова от точки и желания приблизить момент встречи – я снова открываю и бегаю глазами по строчкам толстого тома… Чем ближе мы становились с моей будущей женой, тем более я приближался к последней странице фолианта. Пока она упархивала в душ и принимала водную усладу, я успевал прочитать две-три страницы очередной новеллы из книги грусти… Да, вроде вот она, тут, через деревянную перегородку, а я все равно тоскую… Под это заглаживание сильнейшего приступа тоски, я и читал этот четвертый том полного собрания сочинений. Знал ли автор, мог ли предполагать, что его книгу будут читать урывками (иногда месяцами не прикасался, право слово), постольку поскольку, в глубоком лирическом трауре и со сведенными морщинами на лбу читающего. Интересно другое – моя милая ни разу не заметила моего «прикладывания» к фолианту, а я не могу объяснить, почему я нагонял такую тайну вокруг нескольких абзацев. Мне становилось чуть легче, когда я забывался любой фразой… Такой странный способ… И что вы думаете, в свадебный день, в день венчания, в Наш День улыбок, день рождения нашей семьи я оставил четвертый том полного собрания сочинений Борхеса на поручне моста. Был легкий дождь, я дочитал фолиант до последней странички. Моя милая была безумно красивой, совершенной невестою. Мне было трепетно и до нежности приятно ее обнимать. А книга… Я слишком долго ее читал, чтобы что-нибудь из нее помнить.

lab

Археолог.

Я вытряхивал из ушей пыль. Солнце окунало мою голову в свои волны. Я жалею, что не выбрился наголо перед экспедицией – волосы раздражают. Собственные клочья волос отвратительны на вкус. Право, я забываю свою личность, когда вижу то, что вижу – Скала неописуемой высоты с основанием – тремя ногами – тремя опорами-тремя валунами. Она похожа на ракету Советского Союза, опирающуюся треножием на пусковую платформу… Я по центру этой структуры. Можно сказать, что смотрю вверх через сопло, сквозь каменную махину… Воздух жарок и желт. Такое чувство, что меня окружает солнечный желатин. Этому каменному сооружению тысячи лет. Будучи специалистом по древним культурам, ч не могу идентифицировать, какой цивилизации древнего мира возведение этого сооружения было под силу. Самое смешное, что будучи археологом, меня вовсе не интересует происхождение той «каменной ракеты». В моей голове вертится мысль, как на вершину мне забраться… Сквозь весь центр симметрии проходит сквозное, шириной в несколько метров отверстие от «сопла» до «головки». Сопло утыкано треугольными чешуями. Их много, они врезаны изнутри и по ним, наверное, можно вскарабкаться туда, наверх, на сточенное плато головки ракеты.

Взглядом, что затуманен солнечным ударом и ударом от падения в обморок аккурат под отверстием сопла.

Я поднимаюсь сквозь  смертоносные шипы к вершине… Я закрываю глаза от ослепляющей меня духоты, но взбираюсь на «сооружение»… Там – выточенная табличка, ей три, четыре, пять тысяч лет… Ветра не смогли затереть контуры изображения… Это рисунок моей, наскальный рисунок моей машины, на который я сюда прибыл… Даже значок выдавлен на камне поверх изображения радиатора. 

lab

Life on Mars.

Колышется занавеска под ветерком, кусок луны вваливается в сад звезд, семейные пары чистят по очереди одной зубной щеткой свои вставные челюсти, а мне от этого ни холодно, ни жарко. Капля летней грозы, залетевшей неизвестно откуда и растерявшейся при виде моего постиранного и сушащегося белья на балконе, неосторожно стекает по зеркалу оконного стекла, но я абсолютно игнорирую сей факт. Есть более важные «новости», нежели глобальная полночь моего города.

Мне сказали самое главное. Не столько сказали, сколь намекнули, да так прямо и откровенно, что тут даже видавший виды хладнокровный профессионал спасует. Я сижу ошарашенный и ловлю открытым ртом пузыри вечернего воздуха. Это как многодневный ливень с крупными каплями в пустыне и перекати-поле от этого цветут розовыми цветочками.

Ко мне не равнодушны. Я важен, я нужен, желанен. И какое мне дело может быть до звездопада среди темного сада, когда в моем космосе наблюдается нескончаемая энергетика сходящихся планет. Одна – красная и импульсивная, вторая – песочного цвета и столь уравновешена, что удивительно все это планетодвижение. Они с неумолимой скоростью рвутся друг к другу кратерами и горами, это просто выбивает землю из-под ног. А также выбивает у меня шары воздуха и перехватывает дыхание... Во дворе женский (читайте: мерзкий) голос: «Венера! Домой! Кушать, Венера!», мне же что до любви, что до войны вовсе дела нет. Я счастлив твоими прикосновениями, мои глаза ошарашено глядят на твои неумелые ласки. В голове крутятся: За что; ты нежна, но чем я, обыкновенно выточенный, заслужил фонтан чувств? Конечно, конечно, эти мысли погоняет строка Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили», и именно из-за этого запряженного экипажа моя челюсть отвисает до максимально допустимого положения. Твои эмоции издают неописуемые звуки, ты отрешенно счастлива: это читается в огромных и флегматичных зрачках. Мы сопим в четыре пазухи, пузыри прозрачны и чисты. Ты мурлычешь что-то себе под носик; жаль, я не понимаю кошачьего языка. Наверное, пора тебе наливать молока в блюдечко. Хвост трубой тоже намек на то, что ты, рыжий и несмышленый котенок, голоден.

Par Neil Hannon/Le Quatuor a Cordes/Yann Tiersen

03:09 (David Bowie).

lab

.Чуть-чуть...

… действующих лицах (в порядке появления):

Эзра.

Второй.

Первый.

Негритянка.

Bass.

Старик за роялем.

Малазиец.

Влад.

Однорукий бармен.

Мужчина.

Мальчик-беспризорник.

Девушка в ночной рубашке с Борхесом наперевес.

David Bowie.

Четыре девочки.

Щенок Бледхаунда.

Sergio Cammariere.

Jack White.

Una brava donna.

…2-го мая.                                                                                                                        

lab

... почему все же кошка смотрит в глаза?

В этот замечательный день у меня родилась сестричка. Я был безумно счастлив. Я оббегал всех соседей в округе и каждому с улыбкой рассказывал, что теперь у меня есть важный маленький друг. Как известно, чтобы появилась сестричка, мама должна отсутствовать некоторое время. И уехать должна непременно ночью, собраться и уехать непременно в полнолунье… Таков ритуал, как мне сказал папа. В силу этого важного события он отпросился с работы и мы вдвоем (втроем, кошка Фифа никуда не должна уезжать, когда рождается сестричка) проводили дни ожидания. Мы по маме не тосковали, нет: мы понимали, что это очень нужно и важно. Но все равно, я немножко тайком притосковывал… Мы с папой убирались по дому, приготовления к первому появлению моей сестрички шли полным ходом! В приготовлениях учувствовала даже Фифа: она меньше дебоширила и разрушала; вела себя тише и спокойней, чем обычно. Мы с папой ездили по магазинам и по составленным ранее большим спискам приобретали все, что было необходимо. А так же обсуждали с ним, как теперь впятером будем себя вести и что можно делать, что нет. Мы с папой поняли, что должны отныне быть супер-героями для наших девочек, для мамы и сестры. И даже решили нарисовать новые костюмы наших новых возможностей и ролей: мы взяли карандаши и в день, который предшествовал возвращению мамы с сестричкой из дом-рода, нарисовали наше супер-геройское обмундирование. Я решил рисовать папу, а папа решил рисовать меня. Мне хотелось не глупых разрисованных маскарадных костюмов, а хорошей, простой одежды для папы. Но только обязательно с атрибутом «best father». Сокращенно: «B.F.». Мы вообще с папой условились, что теперь папа – «Best Father», “B.F.”, я – «Best Brother», “B.B.”… Мы даже Фифе придумали имя супер-героя: «Best Pet». Коротко: «B.P.». Мы старались красиво разместить на костюмах-рисунках наши супер-геройские сокращения! Но мы пошли дальше – после рисования – и съездили в «Фотоцентр», где нам сделали три майки (для папы, меня и мамы) с буквами «B.F.», «B.B.», «B.M.». И брелок для ошейника Фифы с «B.P.» (ошейник мы купили сразу же после «Фотоцентра»). Привезли все домой.
Я очень ждал завтрашнего дня. Дня выписки наших родных дам из дом-рода. Мы условились с папой, что когда завтра поедем за мамой с сестрой, мы обязательно наденем эти майки. И с той минуты первого надевания супер-геройских костюмов мы станем этими СУПЕР-ГЕРОЯМИ, супер-папой, мама уже у нас супер, супер-братом и … супер-кошкой! Если им, маме и сестричке, что-нибудь понадобится, мы будем тут как тут и всегда поможем! Потому что Фифа завтра останется дома и не поедет с нами в дом-род, а так же потому, что ей сложнее всех нас будет вживаться в новую роль супер-героини, мы с папой решили новый ошейник на Фифу попытаться надеть сегодня. Было сложно, Фифа вырывалась как могла… А потом, успокоившись, встала на лапы и умно посмотрела сначало мне, потом папе в глаза. Вот я и задумался, почему да откуда она знает, что надо смотреть именно в глаза? Ну, например, подходя к дереву, я не смотрю на макушку, которая высоко-далеко; я не смотрю на самую макушку, когда к нему – дереву - обращаюсь? Ну не знаю почему, но я смотрю на своем уровне глаз. И Фифа могла смотреть на «своем уровне», то есть нам в ноги. Но нет, она пристально и очень глубокомысленно посмотрела нам в глаза, как бы сказав: «Я все понимаю. Теперь я тоже супер-герой!». Мы увидели, что Фифа будет самой-самой для моей мамы и моей сестрички, без экстраординарных (сложное папино слово, учили 30 минут!) способностей будет помощником, опорой, спасателем. Супер-героем! Но пока я так и не понял точно, откуда Фифа умеет говорить глазами? А умеет она, наверное, потому, что теперь она super-“B.P.”.
lab

... улыбка.

Я сегодня случайно потерял свою улыбку. Такое бывает… В моем возрасте. Мама так сказала… Кто-то теряет ключи, кто-то чехлы от инструментов, а я потерял улыбку! Самым грустным в этой потере является то, что вот, вот-вот придет мой папа да я ему не улыбнусь… То есть он откроет дверь и так лучезарно и мне и нашей любимой маме улыбнется, а мне ему нечем будет ответить… Я так ужасно расстроился по этому поводу… Мама старалась как могла, делясь со мной своей улыбкой, но я вспылил, топнул, нахмурился, как будто топнув и нахмурившись, я тут же найду свою, свою личную улыбку. Она старалась скрыть, но я все равно заметил, что и ее моя потеря очень сильно расстроила. «Давай тогда ее поищем по дому?» - предложила она. «Да, давай! Ты же поможешь мне, да? Мы должны поспеть до папиного возвращения с работы… Иначе никак!... Я не могу не улыбаться, как я без улыбки». «Да, кроха, обязательно. Сейчас отложу все дела по дому, уборки-постирки… и найдем твою улыбку».
Мы много где посмотрели, много где поискали… Я обошел почти все в доме и в каждое таинственное местечко заглянул - ничего не нашел. Мама посмотрела под подушкой Фифы, посмотрела между книжками со сказками и под книгами с буквами «Б О Р Х Е с» по ребру, в тазике с чистой, но еще не поглаженной одеждой, в сахарнице и под оконным градусником, в красивых папиных тапочках - тоже ничего. Через час мы встретились с ней на кухне около корзины с фруктами… И мама сказала: «Ничего пока не найдено». Я подтвердил молчанием. «Так! Для того чтобы что-то разыскать успешно и быстро, необходимо соединить все факты… Ты при каких обстоятельствах потерял улыбку?» «Сложный вопрос… Мне казалось, что я всегда буду с улыбкой и никогда с ней не расстанусь… а понимание потери нахлынуло на меня вот здесь, мам, около кувшина с водою. Я хотел снова налить себе воды, ты была наверху, бранила Фифу за отворенные всюду и слегка ободранные когтями новые двери, а я стоял напротив графина… И вдруг, взглянув в окошко, где зима, зима всегда на этой неделе… я понял, что мною утеряна дорогая улыбка для папы…» Мама наморщила лоб. «А ты поспел выпить или налить воды?» «Да, кажется, я утолил жажду…» «Так, я была наверху… Мы взять твою улыбку не могли, у нас алиби»… «А что такое «Али-м-би»?». «Это когда можно прокричать: Я не виновен!!! и никого не обмануть… Подожди-ка! Рядом с графином была оставлена коробка шоколадных конфет с мозговитыми орешками на крышечках конфеток… Я утром дала тебе одну и строго-настрого запретила есть шоколад до обеда… Вот, коробка конфет была около графина, на столике в углу, а теперь она на подоконнике с зимою за окном…» «Прости меня, мама… у меня нет алимби. Это я переложил коробочку с конфетами. Я съел одну и запил ее водой – было слишком сладко… Потом с коробкой конфет в руках посмотрел через окно на засыпанные метелью деревья». «А ты сейчас смотрел в коробке конфет, может ты туда обронил улыбку?». «А ты не сердишься на меня, что я съел конфету, что я ослушался…?» «Малыш, смотри скорее, может между перегородками бумаги в коробочке завалилась твоя улыбка».
Я быстро взял в руки голубую бумажную коробку и открыл ее… «Вот она! Вот моя улыбка: лежит на конфете среднего ряда! Я думал съесть еще одну, когда у меня осталось немного воды в стакане после первой безалимбной конфеты, и по растерянности, задумчивости обронил свою улыбку…». «Ну вот! Уррррра! Ты снова сможешь так, как сейчас мне, улыбнуться папе, когда он придет домой!».
lab

... страны.

Мы сегодня с мамой с самого утра решили придумывать воображаемые страны. Я первым придумал страну, в которой все по вечерам не умываются и не чистят зубы. Мама улыбнулась, а потом через двадцать минут - я засекал – парировала (папин термин): «А я придумала мир, в котором нет ровных поверхностей и всё архитектурное представляет собой лестницы. Стены кухни – покатые лестницы. Пол спальни – можно ступеньки использовать как полочки». Я начал расставлять в своем воображении свои любимые вещи по такой комнате, с лестницей в качестве пола и потолка… Мне мамин мир понравился меньше, чем мой, первый, но над ним тоже стоило серьездно подумать… А так же придумать корпнтр… контрпример. Чтобы сравнять счет. Страна явилась через час дум и размышлений. «А в моем мире все люди говорят не словами, а иками. Икота у них – это речь и язык». «Сложный мир, малыш. Но ничего не поделаешь, я подумаю, а ты пока на, выпей воды, чтобы у тебя икота отступила». Мама протянула мне прозрачный стакан с гладкими гранями. Я выпил все быстро, но быстрее, чем перестал икать… Увы!
«А я придумала, – после десятиминутного молчания сказала мне мама. – Я придумала существ из мыльных пузырей. Нежных, трогательных, ранимых… Красивых… переливающихся». А я ей отвечаю, немного впопыхах, немного не подумав: «Вот я бы не хотел, чтобы у меня уши были точно два мыльных шарика, очень не хотел бы…». «Ну так придумай, кроха, мир гораздо лучше!» - ответила мне мама. «Ага, мам, я сейчас руки помою, покушаем и подумаю… Только чуть-чуть повоображаю себя в мире мыльных пузырей, хорошо?» «Конечно, малыш, конечно».
«А у меня вселенная из чайных пакетиков! И животные, и звери, и растения! Самым странным у этих человечков из мешочков и ниточек с ярлычками… более всего они, эти создания боятся воды. Заварка внутри них размокает и они заболевают…» «Давай допивай свой чай, малыш… Твой мир чайных пакетиков мне нравится! Раса черного чая, раса зеленых людей… люди зеленого чая. Ну давай закругляйся есть, доедай, мы с тобою итак слишком долго кушаем. Надоело уже присутствовать на кухне. Пойдем, крошка, пойдем».
«Мама, а можно еще одна воображаемая страна будет из музыки?» - спросил неожиданно я маму. «А как это?» - удивилась она. «Ну это будет означать, что все и вся, живое и неживое только звучит! Что хороший человек звучит, беспрерывно звучит хорошо и гармонично. А плохой человек – или сломанный предмет – мерзко, точно наша скрипучая входная дверь в дом… Тела у людей, у созданий и у предметов будут текучие, звуковые… Такой воображаемый мир без тел, а только звуки…» «И мы с тобою были бы очень приятными, нежными созвучиями?». «Да, мама. Ты была бы самой красивой музыкой, нежной, ласковой. Папа тоже ласковой песней, но сильной, величественной…» Мама сказала: «Компактный получается у тебя мир! Мне очень нравится! Но теперь моя очередь, ведь так?». Мы оделись, подготовились к снегу по колено и отправились гулять на улицу в широких шарфах поверх ртов.
«Когда я была маленькая, мама мне читала «Муми-Троллей», и я фигурок этих сказочных героев мастерила из разноцветной проволоки… Можно же все окружающее нас сделать из перечисленной проволоки?!?!» «Я понял тебя, но вот только снег и сугробы сложно будет сделать из кусочков проволоки. Но можно постараться. Теперь я подумаю, подумаю, о стране…».
Мы видели укутанные деревья и свои мокрые штанины, ветер и зимний блин солнца. Мы гуляли не очень долго, но долговато…
«Мама, мы с тобою можем обдумывать-придумывать разнообразные страны, волшебные и необычные миры, вселенные… Но самая необычная страна у нас с тобою, и особенно сильно волшебна она тогда, когда наш папа возвращается домой с работы, ведь так?». «Да, родной – ответила мама, – наш мир, эта волшебная страна вокруг нас самая волшебно-лучшая».